Через час после того, как перед ним развернулась объемная схема содержимого флешки, Точинов откинулся на спинку стула, достал сигарету и закурил, жадно затягиваясь. Несколько затяжек, и в пепельнице оказался лишь фильтр. Прикурив вторую, он понял, что пальцы дрожат крупной, неконтролируемой дрожью. И было отчего.
Он ненавидел объект «Ковчег» за то, что тот смог сделать с тем городком. Ненавидел Гробового, все-таки сунувшегося тогда в то место, которое нужно было просто замуровать, а напротив поставить постоянный пост с автоматическими авиационными пушками на дистанционном управлении. И, может быть, тогда бы ничего не произошло, и не было бы всего того, что не давало спать ему по ночам. И еще Точинов сильнее всего ненавидел самого себя.
За то, что тогда не смог помешать случившемуся. За беременную девушку, которую поместили в лабораторию и вырастили в ней то, что ему хотелось уничтожить сразу же после рождения. За кадры, которые доставляли военные и за которые платили своими жизнями. За больше чем пятьдесят тысяч живых и невиновных людей, которых в одну ночь накрыла Волна, изменив и их самих, и то, что было для всех них домом. Простить этого себе Точинов не мог, хотя понимал, что все, что можно было сделать тогда, сделал. Но разве можно заткнуть собственную совесть? То-то, что нет, ее нельзя заткнуть и нельзя утопить в алкоголе, как он пытался сделать сразу же после того, как его, орущего матом, выгрузили с борта МЧС, привезшего в Москву тех, кто тогда был на вечеринке в честь чьего-то там дня рождения. И только благодаря этому оказавшихся за десяток километров от Радостного. Города, в котором в тот момент бушевала безумная, прореженная молниями, мощь и зелень Волны. А после нее, что стало с ним и его жителями после нее?!!